groovy_merchant (groovy_merchant) wrote,
groovy_merchant
groovy_merchant

Category:

История текста. Часть 3. Ханьский список. Ицзин как часть канона.

История текста. Часть 3.

Бамбуковые планки из Фуяна.

В 1977 году, 4 года спустя после находок в Мавандуе, была найдено еще одно материальное свидетельство раннего бытования Чжоуи. Это была еще одна копия ханьского времени, обнаруженная в одном из двух захоронений (их так и называют Шуангудуй – «Пара старых могильников») близ местечка Фуян на севере провинции Аньхуй. Захоронение датируется 165 г. до н.э., таким образом, оно практически синхронно с Мавандуем.

Сохранность этого экземпляра значительно хуже, он был написан в обычной для того времени китайской манере на бамбуковых планках, большая часть которых ныне обратилась в прах. Впрочем, пропало не все, и более 300 фрагментов вполне читаемы. Уцелело около 40 изображений, 9 определений гексаграмм и больше 60 описаний линий. Описания линий отделены друг от друга черными точками. Сохранилось также несколько записей о результатах гаданий.

Никаких полных академических изданий фуянского Чжоуи, кажется, нет, и приходится довольствоваться двумя публикациями посредственного качества в журнале Вэньу. Несмотря на то, что фуянский манускрипт не сохранился в полной мере, две особенности его могут быть важны. Во-первых, форма прерывистых черт там такая же как и Шанхайском манускрипте, в форме не соединяющихся в верхней части стропил. (Эта форма, между всем прочим, встречается и в западно-чжоусской эпиграфике, осталось только догадаться, как ее толковать). А во-вторых, как и в других неканонических текстах, в Фуянском манускрипте фиксируется большое количество омофонов, разнописей иероглифов или просто других знаков на месте привычных.

Ханьские каменные стелы.

В 175-183 гг. текст Чжоуи был выбит на каменных обелисках высотой 175 на 90 см. Всего стел первоначально насчитывалось 46, на каждой из них было в среднем по 40 колонок текста, каждая колонка состояла из 73 знаков, вписанных в воображаемый квадрат со стороной 2,5 см.

Во время восстания Дун Чжо стелы были повреждены и впоследствии их несколько раз перемещали для пущей сохранности. Сомнительно, впрочем, что целостность удалось обеспечить, потому что довольно быстро память об этих стелах стерлась и обнаружили их уже при Сун, натурально, в виде осколков. Фрагменты находили и позже, в 19 и 20 вв., вполне вероятно, кое-что еще будет обнаружено в будущем.

Сейчас части ханьского канона хранятся в десятках собраний по всему миру, их генеральная подборка никогда в едином виде не издавалась, хотя фотографии большого числа фрагментов были опубликованы в журнале Вэньу в 1978 и 1983 гг. Публикаций вне Китая не было.

То, что нам доступно, составляет относительно небольшую часть текста Чжоуи, 1 170 или около того знаков, написанных в типичном для Хань стиле лишу.

Главнейшей особенностью этого варианта текста стало то, что именно он сделался частью Тринадцатикнижия, именно он вошел первой и наиглавнейшей частью китайского канона. Коснемся этой части истории текста подробнее, она важна для истории текста.

Ицзин как часть канона.

Чжоуи стал частью свода конфуцианских памятников довольно рано. Впрочем, и до формирования канона Чжоуи отводилось очень важное место в ряду тогдашних ценностей. Жулиньчжуань (Предания о служивых), содержащиеся в гл. 88 Ханьшу, сообщает, что некто по имени Тянь Хэ (ок. 202- 143 гг. до н.э.) был назначен на должность, связанную с изучением Чжоуи уже при первом императоре Хань. Ему наследовали Дин Куань (ок.180-140 до н.э.) и Тянь Вансунь (140-90 гг. до н.э.). Известно и третье поколение учителей Лянцю Хэ, Ши Чоу и Мэн Си. Текст каменных стел в историографии приписывался традиции Лянцю Хэ.

Однако уже Ван Би в 4 в. предположил, что канонический текст восходит к известному литератору, знатоку текстов и библиотекарю (за которым, впрочем, тянулась сомнительная слава фальсификатора) Лю Сяну (79-8 гг. до н.э.) и связанному с ним комментатору Фэй Чжи (ок. 50 г. до н.э.- 10 г. н.э.). Лю Сян очень известный человек, а вот о Фэй Чжи мы знаем мало. Их, однако, объединяло то, что оба были сторонниками школы гувэнь, «старых письмен», в противовес цзинвэнь, «новым, современным письменам», получившим хождение при Старшей Хань. Нынешний текст Чжоуи без всяких сомнений входит в рамки «старых письмен», тогда как предполагаемый текст Лянцю Хэ был скорее всего «новым».

После восстановления династии Хань (25-220 гг.) именно вариант Фэй Чжи становится нормативным, главным образом в результате усилий Ма Жуна (79-166), который тоже слыл сторонником гувэнь. Жизнеописание Ма Жуна не оставляет сомнений в его крайней экстравагантности, но это именно он высказал идею, что формулы гексаграмм принадлежат Вэнь-вану, основателю династии Чжоу и отцу первого династа, а описания линий – Чжоу-гуну, его родственнику и регенту в первые годы династии.

У Ма Жуна был ученик Чжэн Сюань (127-200 гг.), он сделался известен как первый мудрец, пытавшийся соединить тексты старых и новых письмен. Ему, весьма вероятно, принадлежит идея сведения Чжоуи и комментариев, получивших имя Десяти крыльев. Чжэн Сюан, таким образом, создал Ицзин как памятник в его нынешнем виде, по крайней мере концептуально. Ицзин, записанный на каменных стелах, как раз и создан во времена Чжэн Сюаня. Канон был зафиксирован, и вся дальнейшая история была (и остается) историей пояснений разной степени туманности.

Здесь важно вот что. Ко времени закрепления канона язык Чжоуи был давным-давно темен, была неясна и графика, которая в нем применялась. Даже и более близкие по времени написания книги при Хань понимались с некоторым усилием. Например, как показал Добсон, Мэнцзы, отстоящий от Хань всего-то на три сотни лет, при обучении заменялся парафразом. Язык этого памятника был еще удобопонятен, но его структура и вокабуляр уже изменились так, что неопытному человеку требовались обширные объяснения. Чжоуи, текст уже ко времени Мэнцзы крайне архаичный, был, видимо, совсем непонятен.

После закрепления канона в послеханьскую эпоху ситуация изменилась еще больше. Взаимодействие и соседними народами (алтайскими на севере и австронезийскими и тибето-бирманскими на юге) привели к каскаду фундаментальных изменений в китайском языке. Это был долгий процесс, вполне закончившийся только к монгольскому времени, но результаты его вполне видны уже в раннем средневековье. Разговорный язык, - а вернее сложный конгломерат венакуляров, койнэ , креольских наречий, пиджинов, - оторвался от письменного и зажил своей жизнью. Разные элементы устной речи с разной степенью настойчивости будут внедряться в язык литературы еще многие века, но окончательно литературный язык вэньянь будет вытеснен только в начале 20 в.

Письменный язык был зажат в рамки культурной традиции и, хотя и изменялся, но гораздо медленнее. Его изменения заключались в неторопливых подвижках грамматических конструкций и быстром накоплении и смене лексического состава.

Лексику проследить проще всего. Шовэнь цзецзы, первый значительный китайский словарь, составленный во 2 в., состоит из 9 353 иероглифов, а Юйпянь (6 в.) включает уже 16 917 знаков. И дальше темпы не снижались: сунский словарь Гуанъюнь (11 в..) заключает 26 194 иероглифов, минский Хунъу чжэньюнь (14 в.) – 32 200, а гигантский Канси цзыдянь, составленный маньчжурами, включает 47 043 знака.

Важно заметить, что активный лексический инвентарь даже образованного китайца старых времен никогда не был столь велик. Более того, все, известное нам, позволяет утверждать, что действующий словарь ханьца на любом историческом отрезке был примерно одинаков и составлял около 5 000, много 6 000, знаков, примерно 4 000 иероглифов при этом описывали практически всю нужную номенклатуру фактов, предметов, навыков, процессов и представлений.

Так, словарь иньских гадательных надписей 13-11 вв. до н.э. Цзягувэнь бянь (Пекин 1965) насчитывает 4 672 идеограммы. Общее количество иероглифов было несомненно несколько больше, но вряд ли существенно, составители самого словаря оценивают его приблизительно в 5 500 знаков. Переместившись на тысячу лет позже мы видим приблизительно то же количество активных иероглифов – индекс к конфуцианскому Тринадцатикнижию исчисляет 6 544 знака. Собственно, даже в наши дни знание 3 800 иероглифов обеспечивает понимание 99,9% содержания неспециальной литературы (а, скажем, знание 5 200 иероглифов увеличивает понимание до 99,99%).

(Быть может, это какое-то родовое свойство языков. Русский язык, например, состоит из примерно 5 000 морфов, корней при этом около 4 400, а остальное аффиксы. См. например, А. И. Кузнецова, Т. Ф. Ефремова. Словарь морфем русского языка. М., "Русский язык", 1986, с. 16. Запас истинных, незаимствованных корневых морфем в любом языке, вероятно, составляет около 3 000 единиц и является постоянной величиной, не зависящей от уровня развития.)

Разумеется, такое наращение запаса культурной лексики приводило к вымыванию старых слов, к замене одних слов другими. Но был и другой, не менее важный процесс. К моменту канонизации Ицзина понятийное поле, окружавшее китайского интеллектуала, изменилось кардинальным образом.

Чжоуи возник в начале 1 тыс. до н.э. Мы кое-что знаем об этом времени и что-то немногое попытаемся выяснить здесь. Но вот, что нам известно наверняка: на рубеже эр ханьский китаец располагал инструментарием, совершенно излишним для китайца раннего Чжоу. У человека ханьского времени были развитая конфуцианская этика, отточенная метафизика даосизма, сложные дуальные построения натурфилософии и прочие хорошо известные, но плохо проясненные для нас системы представлений. Отсылка же на авторитет древних – непременный мотив китайской цивилизации – неизбежно приводила к тому, что всякое понятие облекалось в форму уже бытующего, освященного традицией знака. Этот знак попадал в длинный ассоциативный ряд, принимал значения, ранее ему вовсе не присущие, окутывался шлейфом определений, свойственных другой эпохе, или иной школе мысли, или чуждому источнику поэтического пристрастия.

Эта судьба постигла, конечно, весь спектр значимых произведений древности, но Ицзин, быть может, наиболее почитаемая книга тех времен, подвергся самому значительному воздействию такого переобъяснения. Мы не будем касаться подробно собственно комментаторской традиции, но вот одна иллюстрация, самый мотив которой лежит на поверхности.

Довольно рано Ицзин связывается с переменами - так толкуется текст, так обыкновенно звучат и все переводы его. Может быть это и так. Однако даже и самого слова «перемены» нет в тексте, знак И встречается в тексте дважды, и всякий раз он обозначает топоним, земной и вполне стационарный объект. Знак же И в заглавии Чжоуи, во-первых, возможно не входил в изначальную редакцию, а во-вторых, даже если и входил, то его обыкновенным значением в текстах рубежа 2-1 тыс. до н.э. было «даровать, передавать, наделять».

Да и в самом деле, отчего искать семантику перемен в гадательном тексте, который в идеале заявляет некоторое статическое, предопределенное состояние в будущем? Корпус гадательных текстов примерно времени создания Чжоуи очень велик, но, кажется, ничто в нем не говорит об изменчивости как непременном свойстве мира. Помышление статического, впрочем, было затруднено для человека, только и мыслившего в понятиях беспрерывного круговорота двух элементов и непрестанного движения пяти стихий, для человека скорее имперской эпохи.

Такое положение вещей было понято самими китайцами очень рано. Осознание «утерянного смысла» привело к написанию великого числа комментариев, занятие, которое поглотило лучшие умы Поднебесной. Поскольку комментаторская традиция заниает нас только лишь как передача текста, обратимся к ключевым точкам этого процесса, это совсем короткий пунктир.

Текст Чжэн Сюаня был использован гениальным Ван Би (226-249). Вне Китая этот юноша известен больше как блестящий комментатор Даодэцзина. Как и в случае с книгой Лаоцзы, традиция Ван Би оказалась наиболее влиятельной и в объяснениях Чжоуи, такой она предстает нам в книге Чжоуи чжэнъи («Истинный смысл Чжоуи») кисти танского Кун Инда (574-648). Тот же текст лежал в основании свитков сунского Чэн И (1003-1107) Ичуань ичжуань («Комментарий к [Чжоу]и Ичуаня»), откуда его позаимствовал фундаментальный Чжу Си (1130-1200) для своего произведения Чжоуи бэньи («Первоначальный смысл Чжоуи»). С этого времени начинается история печатных изданий Ицзина.

Сунские ксилографы были положены в основу большого минского издания Чжоуи чжуаньи дацюань («Чжоуи с полными комментариями») под редакцией Ху Гуана (1360-1418). Позднее, уже при Цин, его же использовал Ли Гуанди (1642-1718) для императорского сборника Юйцзуань Чжоуи чжэчжун («Образцовые комментарии Чжоуи под покровительством императора»), изданного в 1715 году, а затем вновь, теперь в составе Тринадцатикнижия в 1739 году. Еще тот же текст был использован (со сверкой с сунским изданием версии Кун Инда) для ксилографа 1816 года Шисаньцзин чжушу («Полные комментарии Тринадцатикнижия») под редакцией Жуань Юаня (1764-1849).

Это последнее издание считается нормативным и повторено ныне несчетное количество раз, включая нормативный индекс Чжоуи (Harvard-Yenching Sinological Index Series, Suppl. 10, Beiping, 1935), первый инструмент исследователя. Оно же было использовано для всех переводов на другие языки, кроме некоторых японских толкований.

Таким образом, текст ныне существующей канонической версии скорее всего является плодом редакторских усилий второй половины правления Младшей Хань на основе текста школы гувэнь из окружения Лю Сяна.

Таков вкратце набор источников Чжоусского гадательного текста.
Subscribe

  • Разнописи

    Хе-хе… Вот именно что хе-хе. Оказывается следы фонетической записи в классическом китайском прямо-таки невооруженным глазом видны. Просто не смотрел…

  • Хо Цюйбин. Планиграфия.

    Хотел было вернуться к разговору о статуях, но, кажется, сразу не получится. Надобно начать с того, на чем заканчиваются обыкновенно разговоры об…

  • Разнописи.

    К палеографии я, ясное дело, испытываю известную слабость. Но без взаимности, у меня терпения не хватает. Более или менее уверенно я читаю только…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments